Капитан Ульдемир. Властелин [сборник Литрес] - Владимир Дмитриевич Михайлов

определенной точки и уходя в сопространство по точно рассчитанному и соблюдаемому курсу. Все это было непривычно и ново. Так что нет ничего удивительного в том, что и капитаны, и адмиралы, да и все экипажи изрядно волновались, готовясь к решающему броску, – а волнение, как известно, плохой помощник в делах, в которых требуются спокойствие и точность.

Спокойному, деловому настроению экипажей и даже командиров отнюдь не способствовало и еще одно обстоятельство. Совершенно непонятным образом по кораблям – и не одной какой-нибудь эскадры, но всей Коалиции – распространились странные и нелепые слухи о появлении на кораблях какой-то женщины, уже получившей в кубриках имя «Улыбающейся Дамы». Согласно этим слухам, она совершенно неожиданно возникала то в центральных постах, то в кают-компаниях, то в кубриках, то у корабельных инженеров. Она была молода и красива, почти всегда улыбалась – правда, улыбкой не обязательно доброжелательной, ни с кем не разговаривала, но ко многим приближалась; она, как гласили те же слухи, совершенно точно понимала все, что ей говорили, – хотя охотников завести разговор с Улыбающейся Дамой было не так-то много, – на сказанное реагировала изменением выражения лица, немногими жестами, при попытках вступить с нею в физический контакт могла тут же исчезнуть – но были якобы случаи, когда дама тут же появлялась снова в другом конце помещения; она внимательно читала показания приборов, что посторонним ни в коем случае не полагалось делать; однако не пыталась каким-либо образом повлиять на действия людей или на движение кораблей. Говорили, что один из младших офицеров некоего корабля (правда, названия тут приводились разные, что лишний раз свидетельствует о том, что все эти истории были высосаны из пальца и являлись обычной травлей, без какой не обходится ни на одном корабле) испугался до такой степени, увидев, что дама протягивает руку к пульту управления огнем крейсера, что выпустил в нее семь пуль из личного оружия – и без всякого успеха (шепотом прибавляли даже, что одна из пуль срикошетировала от переборки так неудачно, что поразила в плечо самого стрелка, которого пришлось подменить на вахте и отправить в госпитальный отсек). Командирами кораблей и командующими эскадрами, а также старшими офицерами всех боевых единиц были приняты серьезные меры для искоренения вредоносных слухов – вплоть до чтения лекций о материализме как единственно верном философском учении. С глубоким сожалением мы должны отметить, что нижние чины кораблей, не возражая против материализма как такового, от веры в Улыбающуюся Даму нимало не отказывались, ибо, по их представлениям, она была не менее реальна, чем, скажем, командующий эскадрой. Однако проведенная работа все же увенчалась определенным успехом, заключавшимся в том, что о Даме перестали говорить громко и в присутствии командиров. Если уж быть совершенно откровенными, мы должны упомянуть и о том обстоятельстве, что сами старшие офицеры в Улыбающуюся Даму верили не меньше, а может быть, даже больше, чем их подчиненные, поскольку в офицерских каютах и кают-компаниях она появлялась даже чаще, чем среди нижних чинов. Одним словом, эти труднообъяснимые явления, как мы уже упоминали, никак не способствовали спокойствию и четкости действий экипажей по нахождению и занятию промежуточной позиции перед решающим броском на Ассарт.

Однако всему на свете бывает конец – в том числе и маневрам космических крейсеров. Нужные позиции были наконец заняты с большей или меньшей точностью – но командование убедилось, что более высокой точности достичь просто невозможно, потому что пока одни корабли, чуть дыша двигателями, уточняли свое местоположение, другие со своих мест сходили – хотя бы потому, что из-за близости кораблей друг к другу возникали неучтенные гравитационные влияния. Так что в Центре Коалиции в конце концов решили уповать на бога (не входя в обсуждение – какого именно, поскольку семнадцать миров обладали семнадцатью основными религиями и неучтенным количеством мелких конфессий) и дали команду на старт.

И вот только что оживленное, как воскресный базар, пространство вдруг заколебалось, семнадцать эскадр двинулись – и снова наблюдать можно было лишь равнодушную пустоту.

2

Ничто не утомляет так, как отдых.

К такому выводу я пришел, когда наступил третий день моего заключения. Действительно, условия для отдыха здесь были если и не первоклассными, то, во всяком случае, вполне приемлемыми. Было на чем спать и на чем сидеть, кормили неплохо, потому что за неимением специального тюремного хозяйства в Жилище Власти мне подавали все то, что готовилось для самого Властелина и его оравы; допросами мне не докучали – тот памятный разговор с Изаром так и остался единственным, потому что ему сейчас, надо полагать, было не до меня, а с другими мне и разговаривать было не о чем – или, если вдуматься, это им нечего было мне сказать. Соблюдалось и еще одно непременное условие настоящего отдыха: отсутствовали все и всяческие средства массовой информации, так что политика – основной источник нервного расстройства в любом обществе – для меня в эти дни оставалась совершенно черным ящиком. То есть все было, как по заказу, приспособлено для того, чтобы расслабиться и набраться сил для возможных – а я думал даже, что неизбежных, – усилий и неприятностей.

И все же мне было не по себе. Чего-то не хватало. Сперва я думал, что Ястры. Потом, на миг представив ее в этих апартаментах, ясно понял: нет, не ее. Недоставало чего-то другого. Я слегка напрягся и сообразил: дела. Дела мне не хватало. Я, к сожалению, давно разучился отдыхать больше одного дня, и с этим ничего нельзя было поделать.

Придя к выводу, что мое пребывание здесь слишком уж затягивается, я мысленно произнес несколько неодобрительных слов в адрес Руки, который, вопреки обещаниям, после единственного визита сюда так ни разу и не показался. Впрочем, я ругал его не очень крепко, потому что понимал: в нынешней неопределенной обстановке и с ним каждую минуту могло произойти нечто подобное тому, что случилось со мной, а могло и намного похуже. Самым разумным было бы набраться терпения и ждать. Однако терпение здесь не выдавалось ни на завтрак, ни на обед, ни на ужин, а прежний мой скромный запас я успел уже целиком растратить. Так что терпеть я более не желал.

Тогда я нашел наконец подходящее для моего положения и достаточно увлекательное занятие, а именно – принялся обдумывать способы, при помощи которых можно было бы как можно скорее и надежнее выбраться отсюда, и так, чтобы по возможности никогда не возвращаться в эту гостеприимную, но уж очень надоевшую мне камеру.

Способов было множество, но выбрать из них подходящий оказалось делом очень затруднительным. Те, кто изобретал эти